На этой неделе Россия простилась с Вячеславом Иваньковым и Михаилом Поздняевым. Иваньков умер от ранения в живот, Поздняев – от осложнений гриппа. Я сравниваю, конечно, не их – не хватало еще унижать большого поэта, умершего от тяжелой болезни, сравнением с вором в законе, убитым при выходе с ресторанного толковища. Но два прощания сравнить стоит. Правда, когда я это пишу, Поздняев еще не похоронен, объявлена только дата прощания – пятница, 16 октября. И от нас еще зависит сделать так, чтобы хоть уход поэта собрал его аудиторию, ту самую, которой так ему не хватало. "У нас неправильная страна по множеству причин и параметров – можно утешать себя тем, что это как раз и есть норма ее существования, но опыт показывает, что не норма: положение ухудшается на глазах. Пора бы научиться худо-бедно различать национальные особенности и неумение себя вести. Цвет кожи африканца нельзя, да и не нужно исправлять, но можно научить африканца есть ложкой. Так вот правильной нацией называется та, в которой смерть большого поэта – Царство ему Небесное – является событием более значимым для общества, нежели смерть криминального авторитета. Мир его праху.
В 1970-е было так. И это главный критерий, по которому те времена лучше этих."
Михаил Поздняев
Малер. Adagietto
Алеша Птицын вырабатывает ха...
Рак терпит страсти, за собой греха
не ведая, кореньями обложен
в кастрюльке с кипятком со всех сторон,
на краешке плиты сидит Харон –
краснея, не ведет и усом он:
его характер тверже, чем Алешин.
Ночь пахнет лавром и укропом... «Ух!» –
Алеша носом втягивает дух,
довольный тем, что сам он крепок духом:
стать, наконец, решил он мужиком,
его не растопить и кипятком,
подушка, прежде влажная, битком,
как порохом, сухим набита пухом.
Проигрыватель ночи напролет
Аdagietto Малера поет.
Алеша ледяное пиво пьет,
и пожирает раков до рассвета,
и говорит: «Ищите дурака!».
И все-таки дрожит его рука,
когда он ставит вновь Аdagietto.
Алеша Птицын, мальчик из кино,
имел несчастие давным-давно
купить своей подружке эскимо
на палочке – подумайте, что в этом
особенного? Но с тех пор она
была Алеше Птицыну верна
и палочку хранила под корсетом.
А он забыл, как в зыбкой темноте
друг друга осязали дети те,
будто слепцы, в душевной простоте
на утреннем сеансе в «Горизонте»,
как плыл над головой жемчужный дым
и Малер пел Аdagietto им
в картине «Смерть в Венеции» Висконти.
Алеша напрочь позабыл про то,
как заползали под его пальто,
плутали под футболкой «Спортлото»
ее персты, и это означало
Бог знает что, – он позабыл, как взмок,
но почему-то позабыть не смог
Аdagietto, что во тьме звучало.
Алеша Птицын вырос и устал.
Но как-то раз он в поезде листал
журнал (забыл название и номер),
откуда с удивлением узнал,
что композитор Густав Малер помер
совсем не от порока сердца, и
не от кончины маленькой Мари,
и не из-за смещения с поста
директора Штаатс-Оперы, и даже
не от измены Альмы, –
оттого,
что в деревенском домике его,
где повторялась в этот день все та же
простая тема (Густав сочинял
Десятую симфонию), раздался
внезапный звон разбитого стекла –
в окно маэстро Малера влетела
синичка, удирая от орла.
Вот в чем причина смерти.
Вот в чем дело.
Орел его крылом своим задел,
но Малер за роялем как сидел
в своем уединенном кабинете –
так и сидеть остался, тщетно тужась
понять случившееся...
Звуки эти
в Десятой, незаконченной, слышны:
и вдребезги разбитой тишины,
и сыплющегося в рояль стекла,
и птичий вопль, и человечий ужас...
Алеша Птицын – малый не дурак,
но, вырабатывая свой харак...
теряет что-то главное, теряет,
когда по сто и триста раз на дню
«А вот не напишу! Не позвоню!»
Алеша, будто попка, повторяет.
Любовь – не костоправ, но костолом.
Тому, кто это понял, – поделом.
Пуленепробиваемым стеклом
нам, братцы, от нее не защититься.
И мир, что бриллиантами расшит,
к самоубийству, мнится мне, спешит,
когда на кухне раков потрошит
бездарный человек Алеша Птицын.
![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif){kind=small}
complacent
